Le Mont Hermon, le Butin d’Hermès et le Royaume Obscur de l’Hermès Idolâtre et Trompeur

Le mont Hermon devient ainsi la montagne où s’ouvre la grande rupture. C’est là que les Veilleurs, les Fils de Dieu déchus du Livre d’Hénoch, prêtent leur terrible serment de descente et inaugurent l’acte suprême d’hybris ainsi que la première grande transgression de l’ordre cosmique. À partir de cet instant commence le mélange des natures, la production d’êtres hybrides et la naissance d’un monde qui s’éloigne progressivement de son harmonie originelle.

L’Hermon n’est pas simplement un lieu de chute. C’est une porte obscure. Une frontière entre les mondes. C’est pourquoi les traditions ultérieures l’ont associé aux Portes d’Hadès, à l’abîme et aux régions invisibles où les âmes deviennent la proie de puissances qui les dépassent. Il ne s’agit pas d’une montagne d’ascension mais d’une montagne de descente, du lieu où la violation de la limite devient une condition permanente de l’existence.

Au sein de cette géographie obscure apparaît Hermès.

Non comme un messager bienveillant.

Mais comme le seigneur du seuil.

Comme le gardien des portes.

Comme celui qui gouverne les passages entre les mondes.

C’est précisément pour cette raison qu’il est psychopompe.

Parce qu’il conduit les âmes.

Il guide les âmes à travers les portes qu’il surveille et administre lui-même. Sa fonction psychopompe n’est donc pas nécessairement bénéfique ; elle constitue avant tout un pouvoir sur le passage lui-même, une souveraineté sur les frontières, les transitions et les franchissements.

Les Veilleurs ouvrent la rupture.

Hermès s’y établit.

Les Veilleurs inaugurent la transgression.

Hermès organise le monde qui naît de cette transgression.

Les Veilleurs produisent les hybrides.

Hermès fait circuler les moulages et les répliques.

Les Veilleurs troublent l’ordre de la création.

Hermès supervise le royaume des substituts qui émerge de ce bouleversement.

Dans la tradition hénochique, les Veilleurs sont responsables de la transmission de savoirs interdits, de la violation des limites entre différents ordres de l’existence et de la génération de formes de vie hybrides. Leur chute est inséparable du désir de s’approprier ce qui ne leur appartient pas et de l’abolition des frontières naturelles qui soutiennent l’ordre cosmique.

L’affinité obscure entre Hermon et Hermès réside à la fois dans leur symbolisme et dans leur fonction. Dans les deux cas domine le même principe : l’appropriation de ce qui n’appartient pas légitimement à celui qui le possède.

Les Veilleurs s’approprient des connaissances et des pouvoirs qui ne leur ont jamais été donnés.

Hermès s’approprie des formes, des identités, des visages et des autorités.

Les premiers violent les lois de l’ordre cosmique et engendrent des naissances monstrueuses, des hybrides et des géants.

Le second viole la frontière entre vérité et mensonge, original et copie, création et imitation.

Il devient ainsi le seigneur du vol et de la réplication.

Même le mot grec hermaion, qui désigne un gain inattendu acquis sans avoir été créé par celui qui le possède, semble appartenir à la même famille symbolique. Il désigne une possession sans génération, une acquisition sans création, un butin obtenu par appropriation. C’est pourquoi Hermès est également appelé Kerdôos, dieu du profit et du gain.

Ainsi Hermès apparaît comme le souverain de l’image.

Il ne crée pas ; il copie.

Il ne révèle pas ; il déguise.

Il ne produit pas des formes ; il fabrique des moulages et des répliques.

Le visage devient masque.

La forme nuageuse devient idole.

L’original est remplacé par son imitation.

Même son caducée, avec ses deux spirales entrelacées, peut être envisagé comme l’emblème d’une mécanique du mélange et de la reproduction. Non d’une création libre, mais d’une intervention technique sur les formes vivantes. Le caducée devient alors le symbole de la réplication, de la recombinaison, de l’hybridation et de la fabrication de substituts.

L’Hermon demeure la montagne obscure de la première chute.

Hermès demeure le roi trompeur de la rupture qui y fut ouverte.

Et entre les Portes d’Hadès et les idoles du monde inférieur s’étend toujours le même royaume ancien de la falsification, de la substitution et du déclin — un royaume où la copie cherche à remplacer l’original, le masque le visage, et l’idole la réalité vivante elle-même.

Гора Хермон, Добыча Гермеса и Тёмное Царство Идолопоклоннического и Лукавого Гермеса

Гора Хермон становится местом, где открывается великий разлом. Именно здесь Стражи, падшие Сыны Божии из Книги Еноха, приносят свою страшную клятву нисхождения и совершают высший акт гордыни, положив начало первому великому нарушению космического порядка. С этого момента начинается смешение природ, возникновение гибридов и рождение мира, всё дальше удаляющегося от своей первоначальной гармонии.

Хермон — не просто место падения. Это тёмные врата. Граница между мирами. Именно поэтому позднейшие традиции связывали его с Вратами Аида, бездной и невидимыми областями, где души становятся добычей сил, превосходящих их собственную волю. Это не гора восхождения, а гора нисхождения — место, где нарушение границы становится постоянным состоянием бытия.

В этой тёмной географии появляется Гермес.

Не как благой вестник.

А как владыка порога.

Как хранитель врат.

Как повелитель переходов между мирами.

Именно поэтому он является психопомпом.

Потому что он ведёт души.

Он проводит души через врата, которыми сам управляет. Его психопомпическая функция не обязательно является благотворной; прежде всего это власть над самим переходом, господство над границами, переходами и пересечениями.

Стражи открывают разлом.

Гермес поселяется в нём.

Стражи начинают преступление против порядка.

Гермес организует мир, рождённый этим преступлением.

Стражи производят гибридов.

Гермес распространяет отливки и копии.

Стражи нарушают порядок творения.

Гермес надзирает за царством заменителей, возникающим из этого нарушения.

В енохической традиции Стражи ответственны за передачу запретного знания, за нарушение границ между различными уровнями бытия и за создание гибридных форм жизни. Их падение неотделимо от стремления присвоить то, что им не принадлежит, и уничтожить естественные пределы, поддерживающие космический порядок.

Тёмное родство между Хермоном и Гермесом заключается как в символике, так и в функции. В обоих случаях господствует один и тот же принцип: присвоение того, что не принадлежит присваивающему.

Стражи присваивают знания и силы, которые никогда не были им дарованы.

Гермес присваивает формы, личности, лица и власть.

Первые нарушают законы космического порядка и порождают чудовищные рождения, гибридов и гигантов.

Второй нарушает границу между истиной и ложью, оригиналом и копией, творением и подражанием.

Тем самым он становится владыкой кражи и воспроизведения.

Даже греческое слово hermaion, означающее неожиданную добычу или прибыль, полученную без собственного созидания, принадлежит той же символической семье. Оно обозначает обладание без рождения, приобретение без творения, трофей, полученный путём присвоения. Поэтому Гермес также именуется Кердоосом — богом выгоды и прибыли.

Так Гермес становится владыкой образа.

Он не создаёт — он копирует.

Он не раскрывает — он маскирует.

Он не рождает формы — он производит отливки и реплики.

Лицо становится маской.

Облачная форма становится идолом.

Оригинал вытесняется своим подражанием.

Даже его кадуцей с двумя переплетёнными спиралями может рассматриваться как символ механизма смешения и воспроизводства. Не свободного творения, а технического вмешательства в живые формы. Кадуцей становится знаком репликации, рекомбинации, гибридизации и производства заменителей.

Хермон остаётся тёмной горой первого падения.

Гермес остаётся лукавым царём разлома, открытого там.

И между Вратами Аида и идолами нижнего мира по-прежнему простирается древнее царство подмены, фальсификации и упадка — царство, где копия стремится заменить оригинал, маска — лицо, а идол — саму живую реальность.